Это еще не всё
Или попытка осознания возраста
У итальянского писателя Дино Буццати был рассказ "Семь гонцов". В нем герой отправлялся в путешествие к пределам своего королевства и в пути посылал гонцов с письмами в столицу – одного за другим. Они отвозили послания и возвращались с вестями. С течением времени гонцы появлялись все реже и реже, все дольше и дольше становилась их дорога по мере удаления героя от столицы. Сначала ожидание гонца занимало дни, затем недели, месяцы и годы. И вот герой отправляет очередного гонца и понимает, что едва ли уже сможет увидеть его вновь. Герою всего 38мь лет, но подсчеты показывают, что ему будет за семьдесят, когда гонец вернется. Да и чего ждать? Отец-король умер, дубы у дома детства срубили, тень родины почти растворилась в закатных сумерках.
Время чтения: 9 минут
Дата: 4 июня 2022 г
Это еще не всё
Или попытка осознания возраста
Время чтения: 9 минут
Дата: 4 июня 2022 г
У итальянского писателя Дино Буццати был рассказ "Семь гонцов". В нем герой отправлялся в путешествие к пределам своего королевства и в пути посылал гонцов с письмами в столицу – одного за другим. Они отвозили послания и возвращались с вестями. С течением времени гонцы появлялись все реже и реже, все дольше и дольше становилась их дорога по мере удаления героя от столицы. Сначала ожидание гонца занимало дни, затем недели, месяцы и годы. И вот герой отправляет очередного гонца и понимает, что едва ли уже сможет увидеть его вновь. Герою всего 38мь лет, но подсчеты показывают, что ему будет за семьдесят, когда гонец вернется. Да и чего ждать? Отец-король умер, дубы у дома детства срубили, тень родины почти растворилась в закатных сумерках.
Ясно, что это метафора жизни, бытия к смерти. Цикличное время формирует линейное, задает его размерность. Когда тебе 8 лет, то три дня до выходных тянутся бесконечно долго, а в ответе на вопрос о твоем возрасте обязательно добавляешь: с половиной. Спустя три десятилетия тебя уже пугает мелькание сезонов, только вчера падала лень майских праздников и вот они снова пронеслись. Что я делал этот год? Десять лет? Ты замечаешь в своем лексиконе некогда странные обороты: "Я вот помню лет 20 назад..."
Но вот деталь. Как поступить с гонцами, которые вернутся после последнего? Герой их отправляет вперед, на встречу будущему. Его охватывает новая тревога, из атмосферы сгущаются щемящие предчувствия и кажется сама материя, употребленная для производства мира, качественно поменяла свои свойства.

Этот ход, конечно, совершенно противоположен работе Кроноса, неумолимо перемалывающего сверкающие вершины будущего, которого так много в детстве, и оставляющего нас с отвалами прошлого в старости. Более-менее обширными отвалами, если жить плотно и ярко, собирать истории, впечатления, касания душ или хотя бы просто предметы движимые и недвижимыми, – но все таки только отвалами отработанной породы. Герой же Буццати не оборачивается в прошлое, а наоборот – устремляется в будущее. Исчезающая связь со столицей – это ведь не только разрыв с прошлым, но и выход за пределы современности, обретение нового, трансперсонального может быть, контекста.

Впрочем тут метафора обнаруживает свои границы, потому что в некотором смысле именно интерес к прошлому – не своему личному и маленькому, а к прошлому своих близких, дальних, своей страны и всего мира, – дает тот трасперсональный контекст, который позволяет увидеть себя в масштабе вечности, увидеть смысл равно и в пугающих переменах и в раздражающей неизменности.
~
В прошлом году мне исполнилось 35 лет. Это число раздавило меня своей требовательностью, безжалостностью, оставило меня скорченным туловищем в душной яме уныния и отчаянья. Я закрылся от мира и людей, не отвечал на звонки и поздравления – простите, друзья! – за каждым теплым словом мне чудилась ухмылка и упрек. Ведь вот она зрелость, точка сборки личности из потенций детства и юности, когда нужно уже точно знать кто ты и зачем, уверенно предъявлять свидетельства своей значимости перед миром. До того есть возможность отделаться фразой об относительности времени, несоотносимости квантов возраста – неважно ведь, что там сверстники сделали за год, важно насколько ты продвинулся относительно прошлогодней версии себя. Это не соревнование с другими, это перерастание себя. Но сейчас, сейчас уже не скрыться, нужно давать отчет. А отчет получается скудный и пустой, история не побед, а поражений, по большей части мелких и глупых, да и тех прожитых несмело, скупо, будто бы с опаской и испугом.

Я замечал этот испуг в себе и в сверстниках еще в юности. И замечаю его теперь в нынешних детях и подростках.

Я не хочу быть взрослой. Взрослым нужно платить за квартиру, самим покупать продукты и ходить на работу.
Кем ты хочешь быть когда вырастешь?
Возрастом добывается осознание самоценности необязательного, красоты избыточного, подлинно человеческого в человеке. Спадают аффекты юности, истончаются потоки нереализованной сексуальности, жажды признанности, горячечных поисков архетипического Гендельфа, что научит и наставит. Да, это узкие, петляющие дорожки; холодные перекрестки, где молчаливые фигуры отбирают у путника все запасы драгоценных дней, мечт, надежд и лет. Как порой хотелось бы перепройти эти бесславные стычки, переиграть, выбрать другую ветку сюжета, реализовать каждый шанс – как в компьютерной игре. Но в том то и дело, что жизнь – не компьютерная игра, где при каждой загрузке над персонажем сгущается божественная личность игрока с его вневременным, внепространственным опытом. Нет, в жизни твой персонаж оставлен один, без всякой надежной опоры и цели, открытый всем свирепым ветрам; он брошен голым, беззащитным перед всеми соблазнами и властью дофаминовых циклов . И в этом смысле все эти тропинки и разбойники – машины по сбросу оболочек наносного, обмена времени на свободу быть самим собой. Причем обмена по самому честному курсу – ведь никакого другого и нет лично для тебя. Ты сам в своем теле вдруг замечаешь как быстро прогорает казавшееся ненасытным половое влечение, как скоро такое желанное приобретение – новый телефон, компьютер, машина, дом – встраивается в структуры повседневности, просто замещается новым объектом, оставляя тебя таким же страждущим.

Сначала хочешь какую-нибудь машину, потом что-нибудь поприличнее, побогаче, потом яхту-самолет, одно меняет другое, но все примерно то же – только тело и душа истираются, как на абразивной ленте. Или вот другой шаблонный мираж – тропический океан, пальмы, шезлонг. Пляж, конечно, пустынный должен быть, без этих толп, отдельное бунгало, приватный бассейн, симпатичные барчики c коктейлями, припрятанные в зарослях. В общем настоящие должны быть тропики, сильно заграничные. Я помню свой первый день на таком пляже, помню смесь испуга и радости, а еще внимательность – точно ли все так, как должно быть. Нет ли где подвоха и не схватят ли сейчас, не объявят самозванцем, не поволокут на выход – унизительно и грубо? Потому что, сказать по правде, разве я заслужил? За первый час я кажется сделал две сотни фотографий. Я в очках на фоне пальм, я без очков на фоне береговой линии, волны крупно, линия прилива и живописные скалы. На второй день я уже был спокоен и уверен, обходил все эти красоты с хозяйским видом. На третий заскучал. Красиво, конечно, – только этого мало.

Приходит освобождение от миражей обладания, от миражей причастности, даже давление социальности не корежит корпус твоего корабля, как было в дни юности, когда каждый тренд мгновенно электризуют волю, меняет вектор страсти. Модно делать социальные сети – делаем социальные сети, приходит мода на онлайн-образование, переключаемся на образовательные стартапы; потом бросаемся к технологиям машинного интеллекта. Только просыпая свое время, как песок сквозь пальцы, учишься длинной воли, видеть свое и держаться – своего. Независимо от переменчивых магнитных полей современности. Да, остается диктат своей профессии, социальных обязательств, перед семьей, перед детьми. Но это еще не все. Ты вдруг понимаешь насколько многомерен может быть человек, насколько широко могут распахнуться сердце и ум, насколько разные жизни можно проживать одновременно: жизни художника, инженера, эко-активиста, путешественника, влюбленного, ученого, проф.союзного борца, отца, строителя.
И может быть только тот трепет души, что порождается напряжением между разными модальности бытия, и знаменует собой подлинность.
Две недели назад мне исполнилось 36 лет. Можно сказать, что мне уже к сорока. Я с напряжением вглядываюсь в свое отражение в зеркале, мне кажется, что юноша, только начинающий жить, все еще там; он тоже смотрит в зеркало и встречается взглядом с седым стариком – сквозь меня, сквозь мириады других лиц.