Харьковская перегруппировка.
Или Красный смех за горизонтом
Сначала российские войска наступали, быстро продвигались, брали крупные города и занимали большие территории. Потом продвижение замедлилось. Так было надо для сбережения людей. Последнее время отбивались от контрнаступления под Херсоном и вполне успешно. А сейчас оставлены города Изюм и Балаклея в Харьковской области и все яснее слышится Красный смех за горизонтом.
Время чтения: 6 минут
Дата: 10 сентября 2022 г
Харьковская перегруппировка
Или Красный смех за горизонтом
Время чтения: 6 минут
Дата: 11 сентября 2022 г
Сначала российские войска наступали, быстро продвигались, брали крупные города и занимали большие территории. Потом продвижение замедлилось. Так было надо для сбережения людей. Последнее время отбивались от контрнаступления под Херсоном и вполне успешно. А сейчас оставлены города Изюм и Балаклея в Харьковской области и все яснее слышится Красный смех за горизонтом.
Перегруппировку российских войск на востоке Украины военкоры сравнивают уже с Харьковской катастрофой 1942 года, когда попытка наступления армий маршала Тимошенко завершилась контрнаступлением немцев и полным обвалом фронта, открывшим путь к Волге и Сталинграду.
Сравнение очень изящное. Во-первых, подкупает трезвая оценка и отказ от явно фантастических теорий о хитром плане по заманиванию врага в Воронежский котел. Во-вторых, подчеркивается нарратив о преемственности c той Великой Войной, о борьбе с экзистенциальным злом. В-третьих и в главных, аккуратно вкладывается зерно надежды: не бывает войн без поражений, а Харьков вообще место будто проклятое. Красная армия терпела там поражения не только в 1941м и 1942м, но даже в первой половине 1943ого. Только четвертая битва за Харьков увенчалась его освобождением. Да, победа добывается тяжело и трудно, но она все равно будет за нами. Потому что мы русские, с нами Бог, тут все очевидно. Завершается этот изящный вензель оптимистичным указанием на то, что все таки в 1942м было хуже. Никакого окружения трех армий сейчас нет, 20 дивизий не гибнут под вражеским огнем. Напротив, потери сравнительно невелики.

Продолжая это сравнение нельзя не заметить и несколько других важных отличий.

У Красной Армии было безусловное моральное преимущество. Фашисткие самолеты ранним утром, без объявления войны, полетели бомбить советские аэродромы, колоны немецкой техники пересекли нашу границу – не наоборот. Сколько ни спекулируй о вынужденности нападения на Советский союз, сколько ни объясняй необходимость борьбы Рейха за свои национальные интересы, факт агрессии торчит гнилым зубом посреди вставной челюсти.
Что выиграла и что проиграла фашистская Германия, вероломно разорвав пакт и совершив нападение на СССР? Она добилась этим некоторого выигрышного положения для своих войск в течение короткого срока, но она проиграла политически, разоблачив себя в глазах всего мира, как кровавого агрессора. Не может быть сомнения, что этот непродолжительный военный выигрыш для Германии является лишь эпизодом, а громадный политический выигрыш для СССР является серьезным и длительным фактором, на основе которого должны развернуться решительные военные успехи Красной Армии в войне с фашистской Германией.
Иосиф Сталин, Председатель Государственного Комитета Обороны. Выступление на радио 3 июля 1941 г.
Время было на стороне советского народа. Чем дольше шла война, тем больше эвакуированных производств запускались на новых местах, тем плотнее шли на фронт зенитки, танки, самолеты; тем более массовой и заметной становилась помощь союзников по лэнд лизу. Советское руководство непрерывно и массово формировало новые дивизии с самого начала войны, понимая, что наличных сил будет недостаточно. Выучка, опыт, знания вновь сформированных дивизий постоянно росли, а вот опытные профессионалы-нацисты выбивались с каждым новым сражением.

Наконец, за спиной Красной Армии стояла вся страна, которая за предыдущее десятилетие построила с нуля целые промышленные комплексы; подготовила инженерные, медицинские, военные кадры; наладила производство продуктов питания и много другого. Это была народная война не потому только, что она принесла горе в дом к каждой семье, но потому что весь народ в непредставимом для нас, сегодняшних, напряжении готовился к той войне, трудился и сражался ради победы в ней.

Разрыв между дискурсом и действительным состоянием дел слишком бросается в глаза, слышится болью в словах военкоров. Если на фронте решается судьба России, почему же страна живет более-менее прежней, мирной жизнью, почему же не все силы брошены ради важнейшей цели? Проводятся экономические форумы, Газпром выплачивает рекордные дивиденды, бьет рекорды и товарооборот с Турцией, что так исправно шлет на Украину беспилотники; даже для военных учений тоже находятся средства. Где удары по инфраструктуре врага, по центрам принятия решений? Где массовая мобилизация?

И действительно. Где?
~
Проблема с мобилизацией в том, что она не дает мгновенного эффекта на фронте. Новые подразделения нужно обучить, вооружить, одеть, обеспечить техникой. На это уходят недели и месяцы. Зато социальные последствия наступают очень быстро. Слишком долго, слишком сложно, слишком опасно. Спец.операция ведь это не война. Спец.операция происходит где-то там, в ней принимают участие специально подготовленные, профессиональные люди, она скоро закончится. Спец.операция очень мало угрожает уютному кокону обывателя, теплохладность которого – верный залог стабильности в стране.
Война – это машина по производству смерти, увечий, лишений и страданий.
Война же – это другое. Война – это машина по производству смерти, увечий, лишений и страданий. Вот сюжет о юном герое России, командире боевой машины пехоты. Ему всего 19 лет, он лежит в госпитале, после нескольких операций – без ноги. На своей машине он шел в охранении колонны и не дрогнул, когда колонна попала в засаду. Отстреливался, залитый кровью, посеченный осколками гранат, силящийся вытащить мертвого уже товарища через люк машины. Корреспондент спрашивает его не боялся ли он смерти, не думал ли отказаться, когда прозвучал приказ о переходе границы. У парня пухлое лицо, тихий, неуверенный голос, руки мнут край одеяла. Он отвечает с гордостью, что о себе не думал, что в его подразделения вообще все пошли, никто не дал слабины. И тут же сбивается, добавляет, что маме не сказал, потому что мама очень нервничает и что мама, конечно, не пережила бы его гибели. "А для чего ты пошел воевать?" – вкрадчиво меняет тему корреспондент, грузный, лощенный мужчина с бородкой, он годится в отцы своему собеседнику. "У меня прадед бил фашистов на Украине, я сначала не понимал, когда был маленький, знал просто что вот был у меня такой прадед. А потом мне объяснили, что снова появились фашисты, что бомбят мирное население."

Сколько таких командиров, солдат и офицеров? А сколько не смогут вернутся, сколько останутся обжигающими словами в эфире "Спасибо, мужики, что служил с вами!", хлопком гранаты? Сколько будут замучены в плену, сколько искалечены, без рук, без ног? Тысячи, десятки тысяч, сотни тысяч? Они будто из другого, параллельного мира, условного и неясного, за которым мы наблюдаем через оконца телеграмма и ютуба. Их боль, их страх, их гнев сливается в Красный смех и неизбежно проливается кислотой на коконы тех, что планируют отпуска, ностальгируют по хот-догам в икее и подпевают Шнуру на концерте в Лужниках. Ломается граница между мирами, лопаются уютные коконы, резко возрастает кинетическая энергия масс.

А это угроза так долго пестовавшейся стабильности. Поэтому, конечно, нужно, чтобы спец.операция осталась спец.операцией, чтобы все цели были достигнуты, в чем бы они не состояли. Только вот как, если перегруппировка войск совсем не похожа на Харьковскую катастрофу 1942 года?